Родина предков
Jan. 22nd, 2014 10:07 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
experiment8orВ начале семидесятых моя еще относительно молодая бабушка умирала от рака в самой большой и известной больнице города Москвы. Дочери положили ее туда по блату. В больнице выдающиеся специалисты, если не удастся спасти, так пусть хоть умирает, как человек.
Корпус был старый, не знаю, сохранился ли он сейчас, там многое снесли и многое перестроили. Коридор, как туннель, один туалет в конце коридора, крошечные палаты, набитые больными и умирающими, холод, сквозняки, вонь. В стерильном порядке содержалась музейная палата, похожая на тюремную камеру. Туда привезли Владимира Ильича Ленина, когда в него стреляла эсерка Каплан на заводе Михельсона. Только палата Ленина была пуста, остальные палаты были переполнены: самая известная больница страны, туда везли больных со всех национальных окраин.
У бабушки в палате было человека четыре, но сама палата была крошечной, проход был такой узкий, что больные могли через проход достать рукой до соседа. Плюс в палате все время были родственники, и утки под каждой кроватью. Помню бабушку на кровати под окном у батареи, и капельница на крючке. На другой кровати темноволосая женщина, очень спокойная, то ли армянка, то ли грузинка. Ее родственники постоянно толклись возле нее. Я боялась этих громогласных смуглых щетинистых брюнетов, причем они все были в белых халатах, как диктовали тогдашние порядки: к больным - только в халате.
Самой неприятной была буйная баба, деревенская хулиганка из-под Курска, которую по скорой привезли прямо с вокзала. Она орала, требовала, скандалила, сквернословила, и это был ад, да еще в нечеловеческой тесноте.
Но однажды в палату медсестра завезла каталку с очередной прооперированной больной со словами:"Женщины, какую я вам прекрасную соседку привезла! Ни слова не скажет, всегда молчит"! Больные и родственники удивились: глухонемая, что ли? На каталке была женщина как женщина, сразу после операции все выглядят похоже, а вот мужчина рядом с каталкой был птицей совсем иного полета. Что-то было в нем не то, и даже армяне-грузины прекратили галдеть и уставились на него. Оказалось - это американка и американец. По-русски ни слова. Вот прямо с самолета и в больницу, прооперировали и на советскую больничную койку. Женщину сгрузили на койку, но она продолжала лучезарно улыбаться американской улыбкой, что выглядело в те времена и в тех обстоятельствах совершенным безумием.
Палата, естественно, ахнула, потому что увидеть живых американцев вблизи в те времена - как сейчас потрогать живого динозавра. И тут моя бабушка забеспокоилась на своей койке, взглянув на американцев. "Мне кажется, - зашептала она своей дочери на ухо, --".
Бабушка не ошиблась. Она заговорила с американцами на их языке, они бурно обрадовались и засыпали ее вопросами. "Это что за язык?" - подозрительно спросила курская баба. "Английский, естественно!" - с максимальным высокомерием, на которое была способна, ответила моя мама. Палата с уважением зашевелилась.
Но моя бабушка не знала ни слова по-английски. Oни говорили на идиш.
Оказалось, женщину зовут Энн, а это ее брат. Они за каким-то чертом приперлись на родину предков, в самолете ей стало плохо, ее доставили прямо на операционный стол. Бабушка и Энн говорили подолгу, но о чем, мама не понимала. Бабушка и дед специально не научили детей идишу, потому что и во время войны, и потом при товарище Сталине быть евреем было большой неудачей, а говорить по-еврейски в общественном месте было просто неприлично. Бабушка и дед говорили на идише только когда хотели что-то скрыть от детей. Моя мама и ее сестра, в свою очередь, страшно стеснялись визитов своей местечковой бабушки, когда она в трамвае громко говорила на идише. "Бабушка, - шипели внучки, - это неприлично!! говорите по-русски". Но карма круглая, и в двадцать первом веке мой англоязычный сын полностью отомстил за свою нерусскоговорящую пра-прабабушку.
Мама, кстати, говорила по-английски и могла обьясниться с братом Энн. Он пытался понять, надо ли платить, и кому. Бабушка и мама обьясняли, что нянькам за судно рубль, медсестрам колготки или подобные полезные предметы, врача надо будет отблагодарить отдельно. Брат Энн раздавал подарки и подачки направо и налево, чтобы Энн получала хороший уход.
Кто помнит то время, тот помнит до какого безумия доходило пресмыкательство, растущее из комплекса неполноценности "а что о нас подумают иностранцы". Однажды в палату пришли какие-то высокопоставленные тетки из администрации больницы. Все было очень вежливо и мило. Особенно они напирали на то, что советская медицина - бесплатная, и эта больница тоже совершенно бесплатна. Брат Энн пробурчал на идише, что " у нас тоже есть такие больницы, и что у нас они тоже бесплатные".
Мама и ее сестра каждый день привозили бабушке еду, но она уже не могла есть. Все отдавали Энн. Моя бабушка уже умирала, а Энн, наоборот, шла на поправку. Энн очень нравилось, как готовит сестра моей мамы, она действительно готовила превосходно: куриный бульон, блинчики, клюквенный морс. "Передайте своей дочери, которая прекрасная кулинарка, - пусть приезжает к нам в Америку, она будет там готовить, у нее всегда будет работа".
Ах, как бы мне хотелось сказать, что мама и ее сестра сообразили записать адрес Энн и ее брата, и что когда мы через двадцать лет приехали, мы нашли их, и что они нам помогли, ну хоть на первых порах, хоть немного... Увы. Такие мысли в наших запуганных, ограниченных умах даже не зарождались. Это были семидесятые, и то, что было тогда - казалось было навсегда.
Но однажды утром на обходе в палате разразился ужасный скандал. Хирург Захро Абрамович Топчиашвили, светило-золотые руки, совершал со свитой обход своих больных. Он прооперировал всех женщин в этой палате, но когда Захро Абрамович подошел к курской хулиганке, она стала на него орать. "Вы куда меня положили! - она орала и тыкала пальцем в соседок. Здесь все нечистых кровей! Вот она, она и она - нечистых кровей! И ты не подходи ко мне, ты тоже нечистых кровей!" - и дальше про жидов. Свита замерла, а умнейший, дипломатичнейший Захро Абрамович мило улыбнулся и пожал плечами: "Ах, не хочешь, матушка? Как хочешь." Энн испугалась, она явно поняла слово "жид", а бабушка потом перевела ей суть скандала.
А дальше Энн выздоровела и ее выписали из больницы, чем сестры и няньки были весьма опечалены. Захро Абрамович быстро выкинул из больницы курскую бабу-хулиганку, тем более, что и она поправилась. Бабушка умерла уже после выписки Энн. Нас с братом в последний раз привозили в палату проститься, пока бабушка была еще в сознании.
Думаю, Энн и ее брат увезли с родины предков самые непосредственные, самые точные впечатления. Когда мы приехали в Америку, они вполне могли быть живы. Мне до сих пор страшно жалко, что не было никакой возможности их найти. Просто поговорить с ними, вспомнить бабушку, Захро Абрамовича, клюквенный морс моей тети, курскую бабу, всю эту трагикомическую советскую атлантиду, которая лежит на дне моей памяти.
Корпус был старый, не знаю, сохранился ли он сейчас, там многое снесли и многое перестроили. Коридор, как туннель, один туалет в конце коридора, крошечные палаты, набитые больными и умирающими, холод, сквозняки, вонь. В стерильном порядке содержалась музейная палата, похожая на тюремную камеру. Туда привезли Владимира Ильича Ленина, когда в него стреляла эсерка Каплан на заводе Михельсона. Только палата Ленина была пуста, остальные палаты были переполнены: самая известная больница страны, туда везли больных со всех национальных окраин.
У бабушки в палате было человека четыре, но сама палата была крошечной, проход был такой узкий, что больные могли через проход достать рукой до соседа. Плюс в палате все время были родственники, и утки под каждой кроватью. Помню бабушку на кровати под окном у батареи, и капельница на крючке. На другой кровати темноволосая женщина, очень спокойная, то ли армянка, то ли грузинка. Ее родственники постоянно толклись возле нее. Я боялась этих громогласных смуглых щетинистых брюнетов, причем они все были в белых халатах, как диктовали тогдашние порядки: к больным - только в халате.
Самой неприятной была буйная баба, деревенская хулиганка из-под Курска, которую по скорой привезли прямо с вокзала. Она орала, требовала, скандалила, сквернословила, и это был ад, да еще в нечеловеческой тесноте.
Но однажды в палату медсестра завезла каталку с очередной прооперированной больной со словами:"Женщины, какую я вам прекрасную соседку привезла! Ни слова не скажет, всегда молчит"! Больные и родственники удивились: глухонемая, что ли? На каталке была женщина как женщина, сразу после операции все выглядят похоже, а вот мужчина рядом с каталкой был птицей совсем иного полета. Что-то было в нем не то, и даже армяне-грузины прекратили галдеть и уставились на него. Оказалось - это американка и американец. По-русски ни слова. Вот прямо с самолета и в больницу, прооперировали и на советскую больничную койку. Женщину сгрузили на койку, но она продолжала лучезарно улыбаться американской улыбкой, что выглядело в те времена и в тех обстоятельствах совершенным безумием.
Палата, естественно, ахнула, потому что увидеть живых американцев вблизи в те времена - как сейчас потрогать живого динозавра. И тут моя бабушка забеспокоилась на своей койке, взглянув на американцев. "Мне кажется, - зашептала она своей дочери на ухо, --".
Бабушка не ошиблась. Она заговорила с американцами на их языке, они бурно обрадовались и засыпали ее вопросами. "Это что за язык?" - подозрительно спросила курская баба. "Английский, естественно!" - с максимальным высокомерием, на которое была способна, ответила моя мама. Палата с уважением зашевелилась.
Но моя бабушка не знала ни слова по-английски. Oни говорили на идиш.
Оказалось, женщину зовут Энн, а это ее брат. Они за каким-то чертом приперлись на родину предков, в самолете ей стало плохо, ее доставили прямо на операционный стол. Бабушка и Энн говорили подолгу, но о чем, мама не понимала. Бабушка и дед специально не научили детей идишу, потому что и во время войны, и потом при товарище Сталине быть евреем было большой неудачей, а говорить по-еврейски в общественном месте было просто неприлично. Бабушка и дед говорили на идише только когда хотели что-то скрыть от детей. Моя мама и ее сестра, в свою очередь, страшно стеснялись визитов своей местечковой бабушки, когда она в трамвае громко говорила на идише. "Бабушка, - шипели внучки, - это неприлично!! говорите по-русски". Но карма круглая, и в двадцать первом веке мой англоязычный сын полностью отомстил за свою нерусскоговорящую пра-прабабушку.
Мама, кстати, говорила по-английски и могла обьясниться с братом Энн. Он пытался понять, надо ли платить, и кому. Бабушка и мама обьясняли, что нянькам за судно рубль, медсестрам колготки или подобные полезные предметы, врача надо будет отблагодарить отдельно. Брат Энн раздавал подарки и подачки направо и налево, чтобы Энн получала хороший уход.
Кто помнит то время, тот помнит до какого безумия доходило пресмыкательство, растущее из комплекса неполноценности "а что о нас подумают иностранцы". Однажды в палату пришли какие-то высокопоставленные тетки из администрации больницы. Все было очень вежливо и мило. Особенно они напирали на то, что советская медицина - бесплатная, и эта больница тоже совершенно бесплатна. Брат Энн пробурчал на идише, что " у нас тоже есть такие больницы, и что у нас они тоже бесплатные".
Мама и ее сестра каждый день привозили бабушке еду, но она уже не могла есть. Все отдавали Энн. Моя бабушка уже умирала, а Энн, наоборот, шла на поправку. Энн очень нравилось, как готовит сестра моей мамы, она действительно готовила превосходно: куриный бульон, блинчики, клюквенный морс. "Передайте своей дочери, которая прекрасная кулинарка, - пусть приезжает к нам в Америку, она будет там готовить, у нее всегда будет работа".
Ах, как бы мне хотелось сказать, что мама и ее сестра сообразили записать адрес Энн и ее брата, и что когда мы через двадцать лет приехали, мы нашли их, и что они нам помогли, ну хоть на первых порах, хоть немного... Увы. Такие мысли в наших запуганных, ограниченных умах даже не зарождались. Это были семидесятые, и то, что было тогда - казалось было навсегда.
Но однажды утром на обходе в палате разразился ужасный скандал. Хирург Захро Абрамович Топчиашвили, светило-золотые руки, совершал со свитой обход своих больных. Он прооперировал всех женщин в этой палате, но когда Захро Абрамович подошел к курской хулиганке, она стала на него орать. "Вы куда меня положили! - она орала и тыкала пальцем в соседок. Здесь все нечистых кровей! Вот она, она и она - нечистых кровей! И ты не подходи ко мне, ты тоже нечистых кровей!" - и дальше про жидов. Свита замерла, а умнейший, дипломатичнейший Захро Абрамович мило улыбнулся и пожал плечами: "Ах, не хочешь, матушка? Как хочешь." Энн испугалась, она явно поняла слово "жид", а бабушка потом перевела ей суть скандала.
А дальше Энн выздоровела и ее выписали из больницы, чем сестры и няньки были весьма опечалены. Захро Абрамович быстро выкинул из больницы курскую бабу-хулиганку, тем более, что и она поправилась. Бабушка умерла уже после выписки Энн. Нас с братом в последний раз привозили в палату проститься, пока бабушка была еще в сознании.
Думаю, Энн и ее брат увезли с родины предков самые непосредственные, самые точные впечатления. Когда мы приехали в Америку, они вполне могли быть живы. Мне до сих пор страшно жалко, что не было никакой возможности их найти. Просто поговорить с ними, вспомнить бабушку, Захро Абрамовича, клюквенный морс моей тети, курскую бабу, всю эту трагикомическую советскую атлантиду, которая лежит на дне моей памяти.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2014-01-23 04:59 am (UTC)