experiment8or | Родина предков

В начале семидесятых моя еще относительно молодая бабушка умирала от рака в самой большой и известной больнице города Москвы. Дочери положили ее туда по блату. В больнице выдающиеся специалисты, если не удастся спасти, так пусть хоть умирает, как человек.

Корпус был старый, не знаю, сохранился ли он сейчас, там многое снесли и многое перестроили. Коридор, как туннель, один туалет в конце коридора, крошечные палаты, набитые больными и умирающими, холод, сквозняки, вонь. В стерильном порядке содержалась музейная палата, похожая на тюремную камеру. Туда привезли Владимира Ильича Ленина, когда в него стреляла эсерка Каплан на заводе Михельсона. Только палата Ленина была пуста, остальные палаты были переполнены: самая известная больница страны, туда везли больных со всех национальных окраин.

У бабушки в палате было человека четыре, но сама палата была крошечной, проход был такой узкий, что больные могли через проход достать рукой до соседа. Плюс в палате все время были родственники, и утки под каждой кроватью. Помню бабушку на кровати под окном у батареи, и капельница на крючке. На другой кровати темноволосая женщина, очень спокойная, то ли армянка, то ли грузинка. Ее родственники постоянно толклись возле нее. Я боялась этих громогласных смуглых щетинистых брюнетов, причем они все были в белых халатах, как диктовали тогдашние порядки: к больным - только в халате.

Самой неприятной была буйная баба, деревенская хулиганка из-под Курска, которую по скорой привезли прямо с вокзала. Она орала, требовала, скандалила, сквернословила, и это был ад, да еще в нечеловеческой тесноте.

Но однажды в палату медсестра завезла каталку с очередной прооперированной больной со словами:"Женщины, какую я вам прекрасную соседку привезла! Ни слова не скажет, всегда молчит"! Больные и родственники удивились: глухонемая, что ли? На каталке была женщина как женщина, сразу после операции все выглядят похоже, а вот мужчина рядом с каталкой был птицей совсем иного полета. Что-то было в нем не то, и даже армяне-грузины прекратили галдеть и уставились на него. Оказалось - это американка и американец. По-русски ни слова. Вот прямо с самолета и в больницу, прооперировали и на советскую больничную койку. Женщину сгрузили на койку, но она продолжала лучезарно улыбаться американской улыбкой, что выглядело в те времена и в тех обстоятельствах совершенным безумием.

Палата, естественно, ахнула, потому что увидеть живых американцев вблизи в те времена - как сейчас потрогать живого динозавра. И тут моя бабушка забеспокоилась на своей койке, взглянув на американцев. "Мне кажется, - зашептала она своей дочери на ухо, --".

Бабушка не ошиблась. Она заговорила с американцами на их языке, они бурно обрадовались и засыпали ее вопросами. "Это что за язык?" - подозрительно спросила курская баба. "Английский, естественно!" - с максимальным высокомерием, на которое была способна, ответила моя мама. Палата с уважением зашевелилась.

Но моя бабушка не знала ни слова по-английски. Oни говорили на идиш.

Оказалось, женщину зовут Энн, а это ее брат. Они за каким-то чертом приперлись на родину предков, в самолете ей стало плохо, ее доставили прямо на операционный стол. Бабушка и Энн говорили подолгу, но о чем, мама не понимала. Бабушка и дед специально не научили детей идишу, потому что и во время войны, и потом при товарище Сталине быть евреем было большой неудачей, а говорить по-еврейски в общественном месте было просто неприлично. Бабушка и дед говорили на идише только когда хотели что-то скрыть от детей. Моя мама и ее сестра, в свою очередь, страшно стеснялись визитов своей местечковой бабушки, когда она в трамвае громко говорила на идише. "Бабушка, - шипели внучки, - это неприлично!! говорите по-русски". Но карма круглая, и в двадцать первом веке мой англоязычный сын полностью отомстил за свою нерусскоговорящую пра-прабабушку.

Мама, кстати, говорила по-английски и могла обьясниться с братом Энн. Он пытался понять, надо ли платить, и кому. Бабушка и мама обьясняли, что нянькам за судно рубль, медсестрам колготки или подобные полезные предметы, врача надо будет отблагодарить отдельно. Брат Энн раздавал подарки и подачки направо и налево, чтобы Энн получала хороший уход.

Кто помнит то время, тот помнит до какого безумия доходило пресмыкательство, растущее из комплекса неполноценности "а что о нас подумают иностранцы". Однажды в палату пришли какие-то высокопоставленные тетки из администрации больницы. Все было очень вежливо и мило. Особенно они напирали на то, что советская медицина - бесплатная, и эта больница тоже совершенно бесплатна. Брат Энн пробурчал на идише, что " у нас тоже есть такие больницы, и что у нас они тоже бесплатные".

Мама и ее сестра каждый день привозили бабушке еду, но она уже не могла есть. Все отдавали Энн. Моя бабушка уже умирала, а Энн, наоборот, шла на поправку. Энн очень нравилось, как готовит сестра моей мамы, она действительно готовила превосходно: куриный бульон, блинчики, клюквенный морс. "Передайте своей дочери, которая прекрасная кулинарка, - пусть приезжает к нам в Америку, она будет там готовить, у нее всегда будет работа".

Ах, как бы мне хотелось сказать, что мама и ее сестра сообразили записать адрес Энн и ее брата, и что когда мы через двадцать лет приехали, мы нашли их, и что они нам помогли, ну хоть на первых порах, хоть немного... Увы. Такие мысли в наших запуганных, ограниченных умах даже не зарождались. Это были семидесятые, и то, что было тогда - казалось было навсегда.

Но однажды утром на обходе в палате разразился ужасный скандал. Хирург Захро Абрамович Топчиашвили, светило-золотые руки, совершал со свитой обход своих больных. Он прооперировал всех женщин в этой палате, но когда Захро Абрамович подошел к курской хулиганке, она стала на него орать. "Вы куда меня положили! - она орала и тыкала пальцем в соседок. Здесь все нечистых кровей! Вот она, она и она - нечистых кровей! И ты не подходи ко мне, ты тоже нечистых кровей!" - и дальше про жидов. Свита замерла, а умнейший, дипломатичнейший Захро Абрамович мило улыбнулся и пожал плечами: "Ах, не хочешь, матушка? Как хочешь." Энн испугалась, она явно поняла слово "жид", а бабушка потом перевела ей суть скандала.

А дальше Энн выздоровела и ее выписали из больницы, чем сестры и няньки были весьма опечалены. Захро Абрамович быстро выкинул из больницы курскую бабу-хулиганку, тем более, что и она поправилась. Бабушка умерла уже после выписки Энн. Нас с братом в последний раз привозили в палату проститься, пока бабушка была еще в сознании.

Думаю, Энн и ее брат увезли с родины предков самые непосредственные, самые точные впечатления. Когда мы приехали в Америку, они вполне могли быть живы. Мне до сих пор страшно жалко, что не было никакой возможности их найти. Просто поговорить с ними, вспомнить бабушку, Захро Абрамовича, клюквенный морс моей тети, курскую бабу, всю эту трагикомическую советскую атлантиду, которая лежит на дне моей памяти.