В мордокниге ничего не найдешь: "Хрупкие боги: жертвы и тираны"

[experiment8or]

Daniel Ost.

March 24, 2025
Для себя размещаю умный текст умного человека, имени, к сожалению, не заню. Мордокнига ускользнула, пока я читала, и все, с концами.
Умеют же люди формулировать. Поскольку мордокнига - текущая вода, я нaмерена перносить оттуда толковые длиннопосты.
Кстати, у бабочек и пчелок все точно также. Основание трампизма - ресентимент. Они прекрасно взяли на вооружение новую этику. Нас все используют, нам недодали, нас не благодарят, a мы им всех кишки выпyстим, чтобы выли от благодарности. А кто не радуется - тот левак, трансгендер и враг народа.
Еcли комментируете, ведите себя прилично. Каменты скриню, баню с полпинка без разбору.

0. почему мы говорим о хрупких богах?

Как отмечают Campbell и Manning в книге "The Rise of Victimhood Culture", мы наблюдаем фундаментальный сдвиг от "культуры чести" и "культуры достоинства" к "культуре виктимности", где моральный статус и социальный капитал всё больше определяются опытом угнетения или травмы.

Ироничный заголовок "Хрупкие боги" воплощает центральный парадокс этой новой левой культуры: обретение сакральной неприкосновенности и безгрешности через демонстрацию крайней уязвимости и травмы. Кровожадные боги древности требовали жертвоприношений и абсолютного слепого почитания, а современные "жрецы культа травмы" требуют безусловного признания своей боли и подчинения новым ритуалам языка и поведения.

Однако, — в отличие от могущественных и сильных божеств прошлого, — эти новые боги декларируют свою хрупкость как источник власти.

"Хрупкие боги" — отражение трансформации статуса жертвы в своеобразную форму сакрального — того, что не подлежит критическому анализу или сомнению. Такое название будто бы схватывает внутреннее противоречие: божественный статус, требующий поклонения, соединенный с крайней уязвимостью, требующей постоянной защиты. Как богохульство в религиозных обществах каралось с особой жестокостью, несоблюдение новых ритуалов вокруг "священной травмы" влечет социальное изгнание.

Феномен "хрупких богов" имеет прямые последствия, выходящие далеко за пределы университетских кампусов. Сакрализация виктимности создает новую форму социального контроля, где эмпатия трансформируется из спонтанного человеческого чувства в обязательный социальный ритуал. Эта ритуализация неизбежно ведет к истощению подлинной эмпатии.

Уже недостаточно просто воздерживаться от причинения вреда — необходимо активно демонстрировать свою эмпатическую вовлеченность, сигнализировать о своем союзничестве, публично каяться в привилегиях. Это превращает эмпатию из внутреннего морального чувства в публичный перформанс, из этического действия — в социальную валюту.

Мне кажется, происходит фундаментальная трансформация моральных координат — сдвиг, который меняет само понятие социальной справедливости, человеческого достоинства и общественной этики. На наших глазах рождается новая моральная экономика, где главной валютой становится не добродетель или заслуги перед обществом, а травма и виктимность. Ранее мы говорили о генерализации этики терапии на этику общества, но происходящее гораздо глубже — формируется принципиально новый тип социальной организации, где статус жертвы приобретает сакральное измерение.

Так "хрупкие боги" современной прогрессивной повестки требуют не только поклонения, но и строгого соблюдения новой литургии сострадания — набора ритуализированных действий и высказываний, которые все меньше связаны с подлинным моральным опытом и все больше — с социальным конформизмом и страхом исключения. В этой новой моральной экономике истинное содержание эмпатии выхолащивается, уступая место ее публичной демонстрации, а подлинное стремление к справедливости подменяется ритуальными актами сигнализирования добродетели.

В этой статье мы разберем несколько важных тем: анатомию империи хрупких богов, эмпатическую усталость и языковые хитрости, используемые для отрицания реальности. Мне хочется показать вам, что за кажущейся прогрессивностью и эмпатией скрывается глубоко проблематичная антропологическая модель, которая подрывает основы человеческого достоинства — то самое достоинство, на защиту которого она претендует.

Мы поговорим об империи хрупких богов — социальной системе, где демонстративная уязвимость становится источником власти, а человеческая способность к автономии, развитию и творческому преодолению страданий оказывается под угрозой.

1. об истощении эмпатии и перформативных речекряках

Эмпатия, как и любой психический ресурс, ограничена и лимитирована.

Это неоспоримый факт, который хорошо знаком специалистам из помогающих профессий. По сути, работа психолога-консультанта или психотерапевта проходит по границе между вовлеченностью и выгоранием, и этот тонкий баланс требует существенных затрат на отдых, супервизию и профессиональное развитие. Говоря иначе, есть специально обученные люди, которые не только развивают эмпатию, но и поддерживают ее в "рабочем состоянии", — что, безусловно, требует немалых ресурсов. Если "прокачанные" специалисты нуждаются во особых условиях для сохранения способности к сопереживанию, что говорить о неспециалистах?

Безграничная и безлимитная эмпатия "по требованию" недоступна ни простым смертным, ни обученным профессионалам.

Но чего от нас требует прогрессивная левая повестка, якобы сверхчувствительная к любым страданиям и несправедливости? Она требует тотальной эмпатической вовлеченности, постоянного внимания к потенциальным микротравмам и триггерам каждого участника социальных взаимодействий. Каждый диалог становится осторожным движением по минному полю. С одной стороны, это кивок в сторону "терапии вне кабинета" — где весь мир (без осознанного согласия) становится нянькой, с другой — требование невозможного, выданное за единственно возможную и поощряемую норму.

Когда очередная социальная трагедия становится вирусной новостью, возникает немедленное социальное давление "правильно отреагировать" — изменить аватар, опубликовать заявление солидарности, использовать правильный вокабуляр (все эти англицизмы и прочие -измы). Те, кто этого не делают, рискуют быть интерпретированными как безразличные или даже враждебные. Еще хуже, если кто-то осмеливается выразить недовольство публичными призывами к казни провинившихся. Но каково реальное содержание этих актов виртуальной солидарности? "Кликтивизм" редко трансформируется в реальные действия по улучшению ситуации и часто служит заменой подлинному моральному вовлечению и деятельности.

Эта динамика усугубляется тем, что современная культура требует постоянного эмоционального вклада не только в реальные трагедии, но и в потенциальные микротравмы, гипотетические обиды и символические агрессии. Когда выражение неправильного мнения или использование устаревшего термина приравнивается к акту насилия, границы понятия "травма" размываются до неузнаваемости. Реальные случаи жестокости и угнетения оказываются в одном ряду с неосторожными формулировками и идеологическими разногласиями. А перенасыщение требованиями эмоционального отклика приводит к феномену, который психологи называют "эмпатической усталостью" — состоянию, когда чрезмерная экспозиция к чужим страданиям вызывает не сопереживание, а отстранение и апатию.

Важно подчеркнуть: большинство людей, демонстрирующих сочувствие и стремящихся к справедливости, делают это из искреннего стремления к добру. Человеческая природа наделила нас удивительной способностью к сопереживанию — эволюционным даром, который позволил нашему виду создать сложные социальные структуры, основанные на взаимопомощи и поддержке. Наша врожденная склонность к состраданию — это фундаментальная человеческая добродетель, позволяющая нам распознавать чужую боль и стремиться к ее облегчению. Именно эта естественная эмпатия лежит в основе лучших проявлений человечества: от повседневной доброты до героических актов самопожертвования.

Но культ "хрупких богов" искажает и эксплуатирует эту благородную склонность, требуя все больше и больше эмоционального вклада, все более специфичных форм выражения солидарности, все более ритуализированных актов покаяния. Проблема не в том, что люди слишком сочувствуют или слишком стремятся к справедливости — проблема в том, что культ виктимности злоупотребляет этими благородными побуждениями, требуя невозможного: бесконечной эмпатии без границ, постоянной эмоциональной доступности, эмоциональной работы без отдыха и восстановления. Это требование извращает саму суть эмпатии, превращая ее из проявления человечности в инструмент контроля и подчинения.

* * *

Концепция "эмпатической усталости" (empathy fatigue), введенная в научный оборот Charles Figley и дополненная (с некоторыми оговорками, ведь книга-то об потенциальном вреде эмпатии) в работе Paul Bloom "Against Empathy: The Case for Rational Compassion", указывает на фундаментальное свойство эмпатии: она истощается при избыточном использовании. Нейробиологические исследования показывают, что процессы эмпатического сопереживания задействуют те же нейронные сети, что и переживание собственного дистресса, что делает длительное пребывание в состоянии эмпатии биологически затратным (Singer & Klimecki, 2014 // https://doi.org/10.1016/j.cub.2014.06.054).

Каждый раз, когда мы погружаемся в чужую травму, наши нейронные сети зеркально воспроизводят паттерны активации, характерные для реального переживания стресса. Это нейробиологическое "эхо" чужого страдания имеет кумулятивный эффект: систематическое эмпатическое погружение в травматические нарративы может приводить к хроническому стрессу, депрессии и тревожности у изначально здоровых людей.

Узнайте больше о викарной травме и сострадательном истощении:

1) https://youtu.be/CSCSTYCCWns

2) https://youtu.be/jo1_ylNbvMM

Greg Lukianoff и Jonathan Haidt в своей работе "The Coddling of the American Mind" отмечают, что гиперфокус на потенциальных микротравмах и триггерах фактически приводит к развитию "культуры катастрофизации", где любой психологический дискомфорт рассматривается как непереносимая травма. В результате психологический иммунитет — способность справляться с неизбежными жизненными трудностями — систематически ослабляется.

Особо выраженной формой эмпатического истощения является викарная (вторичная) травматизация — феномен, при котором человек, сопереживающий травмированному, сам начинает проявлять симптомы посттравматического стресса. Изначально этот феномен был описан у психотерапевтов, работающих с жертвами тяжелых травм (McCann & Pearlman, 1990 // https://doi.org/10.1007/BF00975140), но в современной культуре постоянного освещения чужих страданий и требований эмпатического отклика вторичная травматизация может стать массовым явлением.

Отличительной чертой современной культуры виктимности является не просто запрос на эмпатию, а требование выражения эмпатии под угрозой социальных санкций. Недостаточное проявление сочувствия к определенным группам или недостаточно заметные сигналы союзничества могут привести к публичному шеймингу, профессиональному остракизму и даже полной "отмене" человека. Этот переход от добровольного сострадания к принудительному критическим образом меняет психологическую динамику эмпатии.

Как показывают исследования в области психологии мотивации (например, работы Deci and Ryan, 1985; Ryan and Deci, 2000 по теории самодетерминации), принуждение в сфере просоциального поведения снижает внутреннюю мотивацию и может приводить к феномену "моральной усталости". Когда сострадание требуется под страхом наказания, оно перестает быть подлинным моральным актом и превращается в форму социального конформизма.

Paul Bloom в своей книге показывает, что избыточный акцент на эмоциональной эмпатии может парадоксальным образом снижать нашу способность к состраданию — более устойчивой форме заботы о других, основанной не на эмоциональном заражении, а на рациональном признании ценности другого человека.

Эмпатическое выгорание имеет социальное измерение. Когда общество систематически требует от своих членов высокого уровня эмпатического вовлечения во все большее количество страданий, возникает коллективное эмоциональное истощение. Это истощение проявляется не только в индивидуальной апатии, но и в общественной атмосфере взаимного недоверия, поскольку каждый потенциально может стать объектом морального осуждения за недостаточную эмпатическую реакцию.

Bradley Campbell и Jason Manning в своем анализе "культуры виктимности" (в книге "The Rise of Victimhood Culture: Microaggressions, Safe Spaces, and the New Culture Wars") отмечают, что постоянная мобилизация третьих сторон для решения межличностных конфликтов через публичные обвинения в нечувствительности или микроагрессиях создает высокотоксичную социальную среду, где подлинная эмпатия заменяется ритуальными демонстрациями сопереживания.

* * *

От навязанных требований эмпатического эксгибиционизма (и усталости, как следствие) можно защититься тремя способами, и все они проблематичны:

1. Можно пытаться безгранично расширять свои эмпатические способности, отзываясь на каждое страдание, пока дело не кончится тотальным выгоранием и отдыхом в доме с мягкими стенами;


2. Можно обвинять и ругать себя за "черствость" при первых признаках эмпатической усталости, проявляя усиленное рвение к сочувствию и тем самым загоняя проблему глубже;


3. Можно постепенно отключить подлинную эмпатию и заменить ее ритуальными перформансами, напоминающими псевдоэмпатические речекряки — внешне похожими на сострадание, но внутренне пустыми.

Риторика культа хрупких богов поразительно напоминает оруэлловский "речекряк" (duckspeak) из романа "1984" — вид автоматической речи, которая исходит из гортани, минуя мозг, не требуя осмысления и превращающая говорящего в подобие утки, крякающей заученные формулы. Подобно тому, как благонадежные граждане производили бессмысленный, но идеологически правильный "речекряк", в современном дискурсе виктимности циркулируют ритуальные фразы о "травмах", "микроагрессиях", "привилегиях" и "безопасных пространствах" — не требующие критического анализа, но демонстрирующие лояльность говорящего.

Эти речевые автоматизмы функционируют не как инструменты мышления или коммуникации, а как сигналы принадлежности к добродетельному сообществу "понимающих" и "сочувствующих". Как и предсказывал Оруэлл, такая автоматическая речь делает почти невозможным процесс критического осмысления идеологии — ведь настоящее мышление требует сомнения, уточнения понятий и их постоянной проверки опытом, тогда как речевые ритуалы культа виктимности работают именно на блокировку этих интеллектуальных операций через превращение критического анализа в моральное преступление.

Когда травмой и страданием становится все, они становятся скучной новостной обыденностью, на которую стоит дежурно идеологически верно речекрянуть и забыть. Главное, чтобы это было громкое дело, на которое реагируют все. А правда насилия не так важна, как важна "литургическая точность" выражения праведной ярости.

За примером ходить далеко не надо.

Случай Оксимирона, о котором говорят сейчас очень много (и который построен, в общем-то, вокруг нарратива травмы одной из пострадавших) — и новость (март, 2025) из города Боброва (Воронежская область), где 22-летний Александр и 20-летний Виталий систематически насиловали и запугивали (чтобы молчала) свою собственную сестру. Они начали в 2017 году, когда девушке было 14 лет. Все происходило у них дома вплоть до 2024 года.

Безусловно, некорректно и даже аморально напрямую сравнивать эти два случая и измерять страдания пострадавшей стороны. Случай Оксимирона, обвиненного в неподобающем поведении и совращении, и шокирующий случай многолетнего систематического сексуального насилия братьев над сестрой в Воронежской области — это принципиально разные ситуации по степени тяжести, обстоятельствам и контексту. Однако именно эти кейсы и высвечивают проблему современного медийного пространства и культуры виктимности.

Медиа, общественное внимание и моральное возмущение оказываются непропорционально смещены в сторону кейсов, затрагивающих известных личностей и резонирующих с актуальной повесткой, в то время как по-настоящему вопиющие случаи систематического насилия могут остаться практически незамеченными широкой общественностью. История, где девочка-подросток подвергалась систематическому насилию в течение семи лет, получила минимальное медийное освещение по сравнению с лавинообразным потоком публикаций, обсуждений и комментариев по кейсу Оксимирона.

Здравый смысл показывает, что ужас, переживаемый девушкой из Боброва ничем не меньше — но она не получает такой обширной поддержки, она не дает интервью, не записывает подкасты, не угрожает "неверующим" судами. Станут ли широко известны и другие подобные, действительно ужасные кейсы, если они не резонирует с прогрессивной повесткой? Получат ли жертвы помощь? Обратим ли мы внимание на "банальность" зла или будем бегать от одного громкого случая к другому, не понимая, зачем мы это делаем?

Этот дисбаланс внимания демонстрирует одно из наиболее тревожных последствий культуры виктимности: ресурс общественного внимания и эмпатии не безграничен, и когда он расходуется непропорционально на случаи, получающие резонанс благодаря статусу вовлеченных лиц или соответствию определенной идеологической повестке, действительно тяжелые, но менее "медийные" случаи систематического насилия оказываются на периферии общественного сознания.

В то время как общественное пространство переполнено обсуждениями резонансных дел, тысячи случаев насилия в семьях, подобных истории из Боброва, остаются в тени, невидимые для большинства и не получающие адекватного общественного и институционального отклика.

2. о ловушке виктимности

В социальной экономике есть представление о "ловушке бедности", где щедрые социальные пособия могут парадоксальным образом закреплять зависимость от государственной помощи, современная культура сформировала "ловушку виктимности" — систему стимулов, которая вознаграждает идентификацию с позицией жертвы и препятствует выходу из нее. Человек, однажды получивший социальные преимущества через свою позицию жертвы, оказывается заинтересован в сохранении этой позиции. Формируется то, что можно назвать "рентой виктимности" — извлечение выгоды из статуса жертвы.

В этой новой моральной экономике виктимность становится формой символического капитала. Статус жертвы конвертируется в конкретные институциональные привилегии: от приоритетного рассмотрения заявлений о микроагрессиях до квот в университетских приемных комиссиях и корпоративных программах найма. Robert Boyers в "The Tyranny of Virtue: Identity, the Academy, and the Hunt for Political Heresies" описывает, как университетская среда трансформировалась, создав систему, где демонстрация уязвимости и травмированности становится эффективной стратегией получения институциональных ресурсов и внимания.

Экономический термин "рентоориентированное поведение" описывает ситуацию, когда вместо создания новой ценности субъекты концентрируются на получении выгоды от существующих институциональных особенностей. Аналогичным образом, "рента виктимности" возникает, когда социальные акторы обнаруживают, что идентификация с позицией жертвы и демонстрация уязвимости приносят больше социальных дивидендов, чем развитие устойчивости и автономии.

Это приводит к двум деструктивным эффектам:

1. Фиксация травмы: вместо переработки и преодоления травматического опыта происходит его консервация и интеграция в идентичность. Травма становится не тем, что с человеком случилось, а тем, кем человек является.


2. Конкуренция травм: возникает парадоксальное соревнование за статус "наиболее угнетенного", что в академической среде иногда называют "олимпиадой угнетения". Это превращает межгрупповые отношения в игру с нулевой суммой, где признание травмы одной группы воспринимается как умаление травм другой.

Культура виктимности трансформирует травматический опыт из события, случившегося с человеком, в определяющий элемент идентичности. Greg Lukianoff и Jonathan Haidt в "The Coddling of the American Mind" описывают, как современные практики "триггер-ворнингов" и "Safespace", изначально предназначенные для защиты травмированных людей, на практике закрепляют травматическую идентичность и препятствуют психологическому восстановлению. Это противоречит базовым принципам травматерапии, где конечной целью является интеграция травматического опыта и возвращение человеку полноты агентности.

3. о подрыве человеческой агентности

Фундаментальный сдвиг, лежащий в основе культуры виктимности, касается не только социальных норм или институциональных практик, но затрагивает более глубокий уровень — базовую модель человека. Западная интеллектуальная традиция, от Канта (с огромными оговорками, потому что именно Канта можно считать отцом новых левых) до классического либерализма (Хайек, фон Мизес, Ротбард, Рэнд, Берлин, и так далее), опиралась на представление о человеке как о рациональном, автономном субъекте, способном к моральному суждению и личной ответственности. Эта модель, при всех ее ограничениях, предполагала определенную психологическую устойчивость и способность к саморегуляции.

Самый фундаментальный ущерб от культуры виктимности заключается в подрыве базового представления о человеке как о субъекте, способном к автономному действию. Постоянный акцент на травмах, триггерах и необходимости защиты предполагает неявную модель человека как существа хрупкого, неспособного справляться с вызовами и противоречиями жизни.

Вместо традиционного либерального понимания человека как морального агента, способного к самостоятельному суждению и действию, эта культура предлагает модель пациента, нуждающегося в постоянной терапевтической опеке. Это фундаментально противоречит ценностям человеческой свободы и достоинства, которые предполагают, что человек — даже перенесший травматический опыт — сохраняет способность к автономии и развитию. В книге "The Tyranny of Virtue" прослеживается, как эта модель "человека хрупкого" постепенно вытесняет классическую модель "человека рационального" в академическом дискурсе, институциональных практиках и массовой культуре.

Одним из наиболее заметных проявлений этого антропологического сдвига является то, что Lukianoff и Haidt в "The Coddling of the American Mind" называют систематической инфантилизацией. Университетская среда, некогда рассматривавшаяся как пространство интеллектуального взросления через столкновение с противоречивыми идеями, трансформируется в пространство психологической опеки, где администрация выступает в роли сверхзаботливого родителя, предохраняющего студентов от потенциально "опасных" идей.

Институциональное внедрение практик, первоначально разработанных для пациентов с посттравматическим стрессовым расстройством (trigger warning, Safespace), в обычный образовательный процесс фактически приравнивает нормативный опыт интеллектуального вызова к патологическому опыту травмы. Это способствует тому, что психолог Jean Twenge назвала формированием "сверхзащищенного поколения" (iGen, книга есть на русском "Поколение I"), не развивающего психологические ресурсы для преодоления неизбежных жизненных трудностей.

Происходит фундаментальное переопределение понятия "безопасности": из физической безопасности (свободы от насилия) оно трансформируется в психологический комфорт (свободу от оскорбительных идей). Это смещение создает теоретическую основу для практически неограниченного расширения сферы запретов, поскольку практически любая идея потенциально может причинить психологический дискомфорт кому-либо.

Этот механизм инвертирует традиционное понимание агентности: вместо того чтобы проявлять силу через способность действовать и влиять напрямую, индивиды демонстрируют свою крайнюю уязвимость, тем самым активируя институциональные механизмы защиты и привлекая третьи стороны (администрацию, социальные медиа) для санкционирования оппонентов. Этот "парадокс уязвимой власти" создает перверсивные стимулы для культивирования собственной хрупкости вместо развития психологической устойчивости.

Культура виктимности порождает специфическую форму социального контроля, которую можно назвать "терапевтическим авторитаризмом". В отличие от традиционных форм авторитаризма, легитимирующих себя через апелляцию к порядку, традиции или национальной безопасности, этот новый авторитаризм оправдывает ограничение свободы необходимостью обеспечения психологической безопасности уязвимых групп.

4. язык мой — враг мой?

Одним из ключевых механизмов, обеспечивающих функционирование культуры виктимности, является систематическая подмена понятий, где фундаментальные этические термины не просто меняют свое значение, но трансформируются в свою противоположность. Эта лингвистическая инверсия создает ситуацию когнитивной ловушки, где критика определенных явлений становится практически невозможной без риска быть обвиненным в аморальности.

• Прежде всего, произошла радикальная трансформация понятия "сострадание". В классическом понимании сострадание включало в себя не только эмоциональный отклик на чужую боль, но и стремление помочь человеку преодолеть страдание, стать сильнее, обрести автономию. Это было активное, деятельное чувство, направленное на улучшение положения страдающего. В современном дискурсе сострадание редуцировано до безусловного принятия чужой самоинтерпретации и отказа от любых действий, которые могут вызвать даже временный дискомфорт.

Вместо "Я сострадаю тебе и хочу помочь тебе преодолеть страдание" возникает "Я признаю твоё страдание и никогда не поставлю его под сомнение". В этой новой парадигме отказ от критического анализа или предложение стратегий преодоления травмы интерпретируются как "отсутствие сострадания" или даже "насилие". Таким образом, подлинное сострадание, направленное на развитие человеческой силы и автономии, подменяется патернализмом, консервирующим положение человека как вечной жертвы.

• Аналогичная инверсия произошла с понятием "безопасность". Из базового права на физическую неприкосновенность и свободу от насилия оно трансформировалось в право на психологический комфорт и защиту от любых потенциально беспокоящих идей или высказываний. Эта подмена разрушает саму возможность интеллектуального роста, который всегда требует определенного дискомфорта при столкновении с новыми, вызывающими идеями.


• Термин "травма" претерпел, пожалуй, наиболее драматическую трансформацию. Изначально обозначавший тяжелое "повреждение" психики в результате экстремального события, угрожавшего жизни или физической целостности (война, насилие, природная катастрофа), сегодня он расширился до обозначения практически любого неприятного опыта: от оскорбительного комментария до столкновения с противоположным мнением. Это расширение не только обесценивает опыт людей, переживших настоящую травму, но и патологизирует нормативный опыт столкновения с жизненными трудностями.


• И, конечно, "толерантность". Классическое либеральное понимание толерантности предполагало готовность сосуществовать с людьми, чьи взгляды могут радикально отличаться от наших собственных. Современная версия толерантности требует не просто сосуществования, но активного одобрения и принятия любых позиций определенных групп. Отказ от такого безусловного одобрения интерпретируется как "нетолерантность" и "-фобия", что создает парадоксальную ситуацию фундаментальной нетолерантности к любому несогласию.

В результате этих терминологических подмен возникает коммуникативный лабиринт, где практически любая попытка критически обсудить проблему травмы, страдания или виктимности может быть интерпретирована как акт агрессии. Когда мы говорим: "Я не хочу обслуживать твои травмы" или "Твое право на комфорт не превосходит мое право на свободу выражения", мы сталкиваемся с обвинениями в бессердечии, привилегированности или даже насилии. Удивительно, правда?

Эта лингвистическая ловушка имеет серьезные последствия для публичного дискурса. Она создает ситуацию, где определенные позиции становятся фактически неоспоримыми не через силу своих аргументов, а через манипулятивное использование моральных категорий. Любая критика культуры виктимности может быть немедленно отклонена как проявление бесчувственности. Это приводит к тому, что называют "аргументативным иммунитетом" — положению, когда определенные идеи защищены от критики не их обоснованностью, а табу на их обсуждение.

Размывание границ между подлинным состраданием и его имитацией, между реальной травмой и обычным дискомфортом, между толерантностью и принуждением к согласию создает ситуацию, где подлинный моральный диалог становится невозможным. Когда язык этики систематически искажается, само пространство этического рассуждения сжимается до набора предписанных ритуалов и формул.

Особенно ироничным выглядит то, что подлинное сострадание требует именно того, что современная культура виктимности запрещает: честного, иногда неудобного диалога, признания человеческой способности к преодолению трудностей, и, самое главное, уважения к моральной автономии другого человека. В новой парадигме отказ относиться к человеку как к вечной жертве, нуждающейся в постоянной защите, интерпретируется как отсутствие сострадания, когда в действительности именно такой патерналистский подход лишает человека достоинства агентности.

Сострадание должно вновь стать активным стремлением помочь другому стать сильнее, а не консервировать его страдание. Безопасность должна означать защиту от реального насилия, а не комфортное избегание любого вызова. Толерантность должна вернуться к своему изначальному значению — готовности сосуществовать с тем, с чем мы не согласны. И травма должна снова обозначать серьезное "повреждение" психики, а не любой опыт дискомфорта или несогласия.

5. намного более эмоциональные и пафосные слова, которые не стыдно использовать как эпилог

Культ хрупкости может быть господствующей гуманитарной религией нашего времени, но он не является нашей судьбой. Рассмотрев его механизмы — от сакрализации виктимности и перформативного сострадания до размывания границ эмпатии и терминологических подмен — мы можем теперь увидеть перспективу за пределами этой парадигмы.

История человечества — это не только летопись травм и угнетений, но и величественная сага о том, как люди раз за разом восставали из пепла, превращая свои раны в источник силы. Каждая великая цивилизация, каждое значительное произведение искусства, каждый прорыв в науке родились не из комфорта безопасных пространств, а из творческого столкновения с хаосом бытия, из мужества смотреть в лицо страданию — и трансформировать его.

Инфляция травматического дискурса, которую мы наблюдаем сегодня, парадоксальным образом обесценивает подлинное страдание, смешивая в один поток незначительные дискомфорты и тяжелейшие формы насилия. Как мы видели на контрасте между медийными и немедийными случаями, культура виктимности способна отвлекать наше внимание от наиболее уязвимых, концентрируя его на историях, резонирующих с актуальной повесткой. В этой перевернутой моральной экономике подлинная эмпатия заменяется ее публичной имитацией, а состраданием называется то, что на деле может быть разновидностью патернализма, консервирующего положение человека как вечной жертвы.

Наш выбор сегодня прост: продолжать ли строить социальные системы, которые обращаются с людьми как с вечными пациентами травматологии, или создавать культуру, которая видит в каждом человеке потенциального Прометея — способного не только переносить огонь, но и повелевать им. Истинная эмпатия — не в том, чтобы вечно оплакивать чужие раны, а в том, чтобы разглядеть в другом скрытую силу, которая часто остается невидимой даже для него самого. Настоящая справедливость — не в бесконечном перераспределении ролей жертв и угнетателей, а в создании мира, где каждый может стать автором своей судьбы.

Возвращаясь к подлинным значениям фундаментальных этических терминов, мы можем восстановить культуру, в которой сострадание означает активное стремление помочь другому преодолеть страдание, а не консервировать его; в которой безопасность означает защиту от реального насилия, а не избегание любого вызова; в которой толерантность означает способность сосуществовать с тем, с чем мы не согласны, а не требование безусловного одобрения.

Пора признать, что "хрупкие боги" нашего времени — не более чем временные идолы, воздвигнутые на пьедестале отказа от разума.

Список литературы, на которую я ссылаюсь:

• Книги:

1. Campbell, Bradley & Manning, Jason. "The Rise of Victimhood Culture: Microaggressions, Safe Spaces, and the New Culture Wars" (2018)


2. Doyle, Andrew. "The New Puritans: How the Religion of Social Justice Captured the Western World" (2021)


3. Boyers, Robert. "The Tyranny of Virtue: Identity, the Academy, and the Hunt for Political Heresies" (2019)


4. Lukianoff, Greg & Haidt, Jonathan. "The Coddling of the American Mind: How Good Intentions and Bad Ideas Are Setting Up a Generation for Failure" (2018)


5. Bloom, Paul. "Against Empathy: The Case for Rational Compassion" (2016)


6. Nussbaum, Martha C. "Creating Capabilities: The Human Development Approach" (2011)


7. Twenge, Jean M. "iGen: Why Today's Super-Connected Kids Are Growing Up Less Rebellious, More Tolerant, Less Happy—and Completely Unprepared for Adulthood" (2017) (она есть и на русском языке)

• Статьи:

1. McCann, I. Lisa & Pearlman, Laurie Anne. "Vicarious Traumatization: A Framework for Understanding the Psychological Effects of Working with Victims" (1990)


2. Singer, Tania & Klimecki, Olga. "Empathy and Compassion" (2014)

Comments

[lj-frank-bot.livejournal.com]

Здравствуйте!
Система категоризации Живого Журнала посчитала, что вашу запись можно отнести к категории: Общество (https://www.livejournal.com/category/obschestvo?utm_source=frank_comment).
Если вы считаете, что система ошиблась — напишите об этом в ответе на этот комментарий. Ваша обратная связь поможет сделать систему точнее.
Фрэнк,
команда ЖЖ.

[siberiancolonel.livejournal.com]

Интересная статья. Всё чётко; надеюсь, всё таки наше общество разовьётся через пару десятков тысячелетий до чего-то вменяемого, и такие вот публикации это маленькие шажочки на этом пути

[koniglio.livejournal.com]

Очень интересно, спасибо что поделились. Смотрю, лонгриды вообще никто не читает и не комментирует ))

Да, всё очень узнаваемо в современном американском обществе. Европейское мне в этом смысле видется чуть более устойчивым (пока?)
Слово не скажи — низзя. Травму наносишь. И да, многие современные дети вообще не могут переживать трудности. Чуть небольшая трудность — у них уже «нэрвы», «травмы».

[experiment8or.livejournal.com]

ихние травмы - это новая дубина, причем очень эффективная. Нежная Снежинка бы тихо уползла и плакакла. А эти уроют если что не по ним. Аж кровь с клыков капает. Порвут каждого, кто им слово поперек характеру скажет.