![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
experiment8orУ отца была привычка, о которой я узнала только после смерти, разбирая его вещи. Там невероятное количество бумаг, книг, фолдеров, газетных вырезок в папках, и очень много записных книжек. Кажется, он каждый год заводил новую записную книжку, переписывал в нее все телефоны, зачем - не знаю и не узнаю уже.
Так вот. На каждый предмет дед приклеивал наклейку со своим именем и адресом, из тех, которые рассылают по почте. "Получите пачку художественных стикеров и пожертвуйте на больных детей". Отец посылал им мелкую денежку, а они ему наклейки с его именем, и эти наклейки он налеплял на все подряд.
Я уверена, что он это делал не потому, что боялся что кто-то сопрет его папку с уроками английского или синагогальную брошюру на русском языке "правильно отмечаем еврейские праздники". Ему просто нравилось видеть свое имя открыто написанным, каким оно было на самом деле.
У моего отца библейское имя и отчество, по советским стандартам совершенно неприличное и даже опасное. Киев до войны был очень еврейским городом, но даже по тем временам это внушает. Поэтому всю жизнь у отца было второе и третье имя, обычное русское, и до сих пор знакомые зовут его русским заместительным именем. Но имя и отчество не спрячешь, и когда отца называли полным именем, это прозводило обалденный эффект. Но мой отец был человеком компанейским и незлобивым, он никого никогда не обижал и сам ни на кого не обижался.
И я тоже всю жизнь стеснялась своего отчества, это было клеймо, которое выдавало мою вражескую замаскированную сущность. Мне казалось, что я обманываю доверие окружающих, потому что моя внешность, имя и фамилия самые средние, а отчество - хлоп, сомнений быть не может, к нам прокрался чужой.
На работе отца всегда называли по имени и отчеству. Их предприятие было прикреплено к столовой райкома, т.е. не все предприятие, а директор и руководящие кадры. Как-то раз в обеденный перерыв столовая была набита битком, но директор углядел свободный столик, метнул на него поднос и заорал во все горло: "Соломон Абрамович, идите сюда!" В столовой наступила полнейшая тишина, и в этой тишине все с грохотом повскакивали со стульев, чтобы увидеть диковинный экземпляр, прокравшийся в райком партии.
Только в Aмерике имя отца освободилось от двусмысленных коннотаций. Совершенно ординарное имя, не привлекающее никакого внимания. Он свободно мог произнести и написать свое имя при полном равнодушии окружающих.
Думаю, именнно эта возможность совершенно открыто быть тем, кем он на самом деле был, побуждала его каждую субботу ходить в синагогу. Отец был неверующим евреем, но евреем он был до глубины души. В синагогу он ходил, как в клуб, чтобы быть в компании друзей. Kак в анекдоте, который рассказал на похоронах раввин: "Дедушка, зачем ты столько лет ходишь в синагогу? Чтобы пообщаться с Гольдбергом. Надо же, а Гольдберг ходит туда, чтобы пообщаться с богом". Идея бога нашего отца ничуть не волновала, но сам факт, что можно открыто и свободно идти в синагогу, и все об этом знают и всем это безразлично - это действие никогда не теряло для деда восторженную новизну.
В глубине души отец всегда был глубоко еврейским человеком. Отец пережил и войну, и сталинизм, и советский антисемитизм, но никаких обид на свою родину не держал. Он никогда не был диссидентом, жертвой режима, религиозником или отказником, он был самым обыкновенным и ничем не выдающимся. Но только на старости лет в америке он смог открыто и безбоязненно быть собой.
Так вот. На каждый предмет дед приклеивал наклейку со своим именем и адресом, из тех, которые рассылают по почте. "Получите пачку художественных стикеров и пожертвуйте на больных детей". Отец посылал им мелкую денежку, а они ему наклейки с его именем, и эти наклейки он налеплял на все подряд.
Я уверена, что он это делал не потому, что боялся что кто-то сопрет его папку с уроками английского или синагогальную брошюру на русском языке "правильно отмечаем еврейские праздники". Ему просто нравилось видеть свое имя открыто написанным, каким оно было на самом деле.
У моего отца библейское имя и отчество, по советским стандартам совершенно неприличное и даже опасное. Киев до войны был очень еврейским городом, но даже по тем временам это внушает. Поэтому всю жизнь у отца было второе и третье имя, обычное русское, и до сих пор знакомые зовут его русским заместительным именем. Но имя и отчество не спрячешь, и когда отца называли полным именем, это прозводило обалденный эффект. Но мой отец был человеком компанейским и незлобивым, он никого никогда не обижал и сам ни на кого не обижался.
И я тоже всю жизнь стеснялась своего отчества, это было клеймо, которое выдавало мою вражескую замаскированную сущность. Мне казалось, что я обманываю доверие окружающих, потому что моя внешность, имя и фамилия самые средние, а отчество - хлоп, сомнений быть не может, к нам прокрался чужой.
На работе отца всегда называли по имени и отчеству. Их предприятие было прикреплено к столовой райкома, т.е. не все предприятие, а директор и руководящие кадры. Как-то раз в обеденный перерыв столовая была набита битком, но директор углядел свободный столик, метнул на него поднос и заорал во все горло: "Соломон Абрамович, идите сюда!" В столовой наступила полнейшая тишина, и в этой тишине все с грохотом повскакивали со стульев, чтобы увидеть диковинный экземпляр, прокравшийся в райком партии.
Только в Aмерике имя отца освободилось от двусмысленных коннотаций. Совершенно ординарное имя, не привлекающее никакого внимания. Он свободно мог произнести и написать свое имя при полном равнодушии окружающих.
Думаю, именнно эта возможность совершенно открыто быть тем, кем он на самом деле был, побуждала его каждую субботу ходить в синагогу. Отец был неверующим евреем, но евреем он был до глубины души. В синагогу он ходил, как в клуб, чтобы быть в компании друзей. Kак в анекдоте, который рассказал на похоронах раввин: "Дедушка, зачем ты столько лет ходишь в синагогу? Чтобы пообщаться с Гольдбергом. Надо же, а Гольдберг ходит туда, чтобы пообщаться с богом". Идея бога нашего отца ничуть не волновала, но сам факт, что можно открыто и свободно идти в синагогу, и все об этом знают и всем это безразлично - это действие никогда не теряло для деда восторженную новизну.
В глубине души отец всегда был глубоко еврейским человеком. Отец пережил и войну, и сталинизм, и советский антисемитизм, но никаких обид на свою родину не держал. Он никогда не был диссидентом, жертвой режима, религиозником или отказником, он был самым обыкновенным и ничем не выдающимся. Но только на старости лет в америке он смог открыто и безбоязненно быть собой.
